:: Головна :: :: Пошта :: :: Пошук :: :: Оголошення :: :: Форум ::
Меню
>>> Головна
>>> Про проект
>>> ТЕМА ДНЯ
Повідомлення
>>> БІБЛІОТЕКИ УКРАЇНИ:
>>> УКРАЇНІСТИКА за КОРДОНОМ
>>> УКРАЇНОМОВНІ ТВОРИ:
>>> КОРИСНІ РЕСУРСИ
>>> СУЧАСНА БІБЛІОТЕКА
>>> З ТВОРЧОГО ДОРОБКУ:
>>> ЧИТАЛЬНИЙ ЗАЛ
>>> ИГРОМАНИ. Дискусійний клуб
ФАЙЛИ
Контакт

Библиотека и молодежь
Бібліотекарі усіх країн - єднайтесь!
5Books: Все про книжки
Сельская библиотека БЛОГ Борисовской црб Минская обл. Республика Беларусь
>> Библио.net
>>Блог відділу мистецтв Тернопільської ОБД
>>Методична служба публічних бібліотек Києва
>>Могилянська Бібліотекарка
>>Записки рядового библиотекаря
>>Моя профессия - библиотекарь
>>Библиотекарша
>>Библиолента
>>Библиотека без барьеров
>>Неофіційний вісник ОУНБ
>>Электронный читальный зал
>>Я - бібліотекар
>>Дневники злой библиотечной девы
>>Инновации в библиотеке
>>Методист библиотеки
>>Мышь Библиотечная
>>Библиотеки. Региональные центры чтения
>>Бібліотечно-інформаційний центр «Слово»
>>Bibliomistok
>>Libr.Net
>>Бібтех
>>Пан бібліотекар
>>Блог библиотекаря
>>Библиотекарь Тимофеева
>>День за днём ...
>>Библиотечный калейдоскоп
>>Блог бібліотекаря Галини Симоненко
====================================
>>> Ресурси холдінга

Дискуссионный клуб "Библиофан"
  Мои научные новости
  Жизнь - это бесконечная череда мгновений
Открой для себя новую жизнь

  Мой дом

Вітаємо Вас на Бібліотечному інформаційно-освітньому порталі 

ОСТРОВ ПОД ЗВЕЗДОПАДОМ. Роман
ЧИТАЛЬНИЙ ЗАЛ - Ігор Бурнашов

    Персонажи, знакомые по роману Игоря Бурнашова «Поезд Конца Света», вновь появляются на страницах нового историко-философского мистического детектива «Остров под звездопадом». Действие книги происходит на рубеже ХIХ и ХХ веков.

       Есть люди, которым безразлично, сделали они что-то или только подумали, что это следует сделать.
         Жозе Сарамаго
    
     Изучение испорченного прибора  может иногда дать больше сведений о его работе, нежели исправного.
           Петер Энглунд

     История полна мистики, ибо существуют параллельные миры и там нормально то, что кажется нам невероятным.
          Даниил Гранин

     I
      Он думал, что спит, но знал, что все происходит на самом деле. Хлесткий колючий ветер вырвался из переулка, слепо толкнулся в стены домов и, точно опомнившись, понесся, набирая скорость, вперед по проспекту.
      Поежившись, Арданов ускорил шаг, и недавно подбитые сапоги гулко застучали по темным булыжникам мостовой.
      У перекрестка пылал костер, и люди грелись вокруг него, жадно протягивая озябшие руки к неровным изменчивым языкам пламени.
      И один из этих людей, – сутулый, в облезлой солдатской папахе, с винтовкой, перекинутой через плечо дулом вниз, – увидел Арданова, и с явной неохотой оторвавшись от огня, шагнул вперед. Его широкое небритое лицо исказилось в хищном оскале.
      Неторопясь, словно опаздывающий в театр повеса, Арданов сунул руку в карман, достал сложенный вчетверо листок бумаги и протянул его человеку. И тот, словно заражаясь чужой неторопливостью, развернул мандат неуклюжими короткими пальцами и, полуобернувшись к костру так, чтобы пламя освещало страницу, стал медленно, шевеля губами, точно сом, читать напечатанные на машинке фразы. А Арданов просто стоял рядом, следя за движением его губ, как готовый подсказывать суфлер.
      Наконец, окончив чтение, солдат оторвался от бумаги, и, подняв голову, оценивающе посмотрел в глаза Арданову, словно проникающий в душу шаман. И чувствуя неловкость от пристального взгляда, Арданов невольно пожал плечами, а солдат разочаровано хмыкнул. Неопределенная тень сомнений прошла по его лицу, как тревожное воспоминание, но тут же исчезло.
      Почти с грубоватой вежливостью возвратив мандат, он обернулся к своим и призывно махнул рукой. И Арданов понял, что другие патрульные все это время не просто грелись, протягивая руки к огню, а внимательно следили за происходящим, ожидая команду своего начальника. И теперь еще двое в длинных шинелях с поднятыми воротниками отделились от костра и шагнули к ним, сюда, на мостовую, в полуосвещенную зыбкую тьму.
      Солдат заговорил с ними, но Арданов почему-то не понимал ни одного слова, будто те разговаривали не на русском, а на другом, совершенно незнакомом ему языке. Лепестки огня за их спинами поднимались вверх, бледнели и исчезали в мрачном беззвездном небе.
      Потом один из патрульных кивнул и возвратился к костру, а сутулый командир и другой солдат пошли по улице в сторону площади. И Арданов вдруг почему-то двинулся за ними, точно участвуя в странном, совершенно непонятном ему ритуале.
      И опять подбитые каблуки гулко стучали о камень мостовой, и тревожный звук властно нарушал тишину затаившегося города. Трое людей шли по темной пустой улице. Ветры метались над их головами, ударяясь в стены домов, будто слепые птицы. Прямые переулки поворачивались с настораживающей простотой, как линии недочерченной геометрической фигуры.
      Минуты текли за минутами, а они все шли и шли по этим одинаковым улочкам, и Арданову уже начинало казаться, что он, неизвестно почему, попал внутрь бесконечного нарисованного лабиринта из которого нет и не может быть выхода.
      – Так и миллион лет пройдет, – проговорил он ни, к кому не обращаясь; и в этот самый момент сутулый солдат остановился и, обернувшись, посмотрел на него.
      – Тут, – сказал он, указывая на приоткрытую дверь парадного.
      – На третьем этаже, – добавил другой патрульный охрипшим голосом, и Арданов вдруг понял, что это женщина, просто одетая в солдатскую шинель.
      А сутулый открыл уже полностью дверь парадного и жестом предложил им войти, но сам, как видно, собирался оставаться на улице. И женщина первая шагнула в темный проем, точно в пещеру, и Арданов покорно потянулся за ней. Но на пороге он замер на мгновение и обернулся. В самом начале переулка, за квартал  от них, стоял, пристально глядя на людей, человек с головой волка. Он стоял почти в полной темноте, незримый для глаз патрульных, но Арданов почему-то прекрасно его видел. Он был совершенно таким же, как много лет назад, и только в узких глазах появилось напряженно-нетерпеливое выражение, как у безумца, заканчивающего перепиливать решетку на окне камеры. Он сразу понял, что Арданов заметил его, и недобро оскалился, и крупные зубы его блеснули в темноте, как клыки брошенного на улице чучела.
      И Арданов, неожиданно для себя, тоже оскалился в ответ, будто разглядевший врага питекантроп, а потом, быстро повернувшись, шагнул с темное парадное.
     
     Он вдруг понял, что проснулся, но еще несколько минут продолжал лежать на спине, бессмысленно глядя в потолок, точно в заледеневшую полынью.
      Уже наступил вечер, и ранние ноябрьские сумерки заполнили комнату, словно вода каюту затонувшего парохода. Но от незашторенного окна лился странный холодный свет, и отражения звезд поблескивали на стекле расколотыми кубиками льда.
      «Странно, – подумал Арданов, – я лишь на пару минут прилег после обеда, а проспал несколько часов».
      Непонятные видения таяли в его сознании, исчезая из памяти, как осенний снег.
      – Ничего не было, все только сон, – проговорил Арданов, почему-то не чувствуя облегчения.
      Он встал с дивана и, не зажигая лампы, подошел к окну.
      Какой-то человек быстро шел по улице, и его тень стремительно скользила по фасадам домов огромной летучей мышью. Но, поравнявшись с домом Арданова, человек вдруг остановился, и трость, секунду назад свободно рассекающая воздух, замерла в его руке, как стрелка запнувшихся часов.
       Потом человек бесшумно отворил калитку, вошел во двор и опять остановился. Старые широкие клены бросали на него свою тень, скрывая лицо, а сверху в темном небе сияли крупные, четкие, словно нарисованные на холсте, звезды.
      Человек постоял так несколько минут, а затем быстро поднялся на крыльцо и дернул ручку звонка...
    
          II
         
      В четвертом часу горничная сообщила Елизавете Андреевне, что господин барон сегодня особенно возбужден, требует немедленно зажечь лампу и проверить решетки на окнах.
      – И еще вас изволят просить подняться. Сказывают, по важному делу, – добавила горничная, едва сдерживая злорадную ухмылку.
      – Ну право, что за фантазии, просто сладу нет, – воскликнула Елизавета Андреевна, картинно закатывая глаза, точно актриса из заезжей труппы.
      – Столько лет этот человек меня мучает, и никак не уймется. Я всем пожертвовала, отдала ему свою молодость. И вот благодарность!
      Баронесса вздохнула и выразительно поглядела на дочь, но Ольга лишь плотнее вдавилась в спинку дивана и с сосредоточенным видом, словно не слыша слов матери, уткнулась в лежащую на коленях книгу.
      Елизавета Андреевна нервно прошлась по комнате, бесшумно вонзая каблуки в красновато-бардовую ткань ковра. Легкие сумерки уже наплывали за окнами, и серые тени сгущались по углам, точно паутина в запертом чулане.
      – Но в этом доме, кажется, все против меня, – проговорила баронесса с каким-то капризным раздражением.
      Потом повернулась к дочери и, строго глядя на нее, произнесла совершенно другим, холодным и не терпящим возражения тоном:
      – Оленька, голубушка, поднимись и посмотри что там.
      И услышав это, девушка мгновенно отложила книгу, встала с дивана и легко взбежала на второй этаж по скрипящей, как расстроенный рояль, лестнице.
      Федор Людвигович сидел в кресле и пристально, точно часовой, смотрел в узкое зарешеченное окно. Но, услышав звук открывающейся двери, он мгновенно обернулся и окинул дочь горячечным, воспаленным взглядом. Борода его была растрепана, как старая мочалка; седые волосы всклокочены, точно у литератора Писемского на Репинском портрете.
      – Что вам угодно, папенька? – спросила Ольга, изображая терпеливое сочувствие и приклеивая к губам дежурную улыбку.
      – Они уже рядом, я чую! – проговорил барон, кажется с трудом отвлекаясь от собственных мыслей.
      – Но я готов! – он достал из лежащей на коленях шкатулки двуствольный пистолет и погрозил сгущающимся за окном сумеркам.
      – Осторожней, папенька, не дай Бог выстрелит! – воскликнула Ольга с испуганным жеманством и даже руки поднесла к лицу, словно в попытке заслонится от возможного выстрела; но вошедшая как раз в комнату горничная прекрасно видела, что барышня лишь кривляется, и ничуточки не боится.
      – Пусть попробуют заявиться! – продолжал ворчать барон, будто не видя дочь. – Все приготовлено. Михаил советовал использовать серебряные пули, как против вампиров. Но ведь они совсем не вампиры, – удивлялся я. – Ничего, серебряные надежнее, – уверял Михаил… Но точно ли подойдут серебряные?
      Он вдруг запнулся, будто наткнувшись на невидимую закрытую дверь, и в этот самый миг горничная зажгла стоящую на столе лампу. Мягкий желтый свет наполнил комнату, оттесняя грязноватые сумерки, словно бредовые галлюцинации.
      Барон вздрогнул, и будто проснувшись, уже другим, осмысленным взглядом посмотрел на дочь.
      – Что-то мне тревожно сегодня, Оленька, – извиняющимся тоном проговорил он, и поспешно убрал назад в шкатулку двуствольный пистолет.
      – Отчего же вам тревожно, папенька? – спросила Ольга со слащавой выразительностью, но карие глаза ее блеснули с едва сдерживаемым раздражением.
      – Так выслеживают, Оленька, ходят туда-сюда, ждут удобной минуты, – отвечал барон теперь совсем невнятно и почти плаксиво, словно юродивый.
      Этого Ольга уже не могла выдержать, и точно спасаясь от новых настроений отца, шагнула к окну и крепко схватилась маленькой рукой за железную решетку.
      – Там никого нет, – произнесла она с какой-то решительной и несвойственной ей звонкостью, – и решетки у вас совершенно надежны. Вам нечего опасаться.
      – Да, нечего, ты права, – согласился барон, – просто у меня нервы к вечеру расшалились…
      И будто в подтверждение собственных слов, он поспешно поставил на стол шкатулку с пистолетом. Но Ольга видела, что роль послушного больного не легко дается отцу. И уже через пол минуты нервная судорога прошла по его лицу внезапным вихрем. Барон дернулся всем телом, как вырываемое из земли дерево, и левой рукой уперся в подлокотник кресла, словно рассчитывая подняться. При этом плед, прикрывавший его ноги, подвинулся и соскользнул на пол. Но горничная тут же нагнулась, подняла плед и начала заново укутывать барона. А Ольга, не желающая дальше наблюдать эту сцену, почти демонстративно отвернулась к окну.
      Небо было уже совсем черным, и крупные желтоватые звезды осени сияли на его бархатной глади, как срезанные с мундира пуговицы.
      «Какая тоска! – думала Ольга, прижимаясь лицом к холодным прутьям решетки. – Там, совсем рядом, большой мир, люди, музыка, свет. Там никогда не бывает ночи, и все живет полной настоящей жизнью, как в романах Гюго, Дюма и Фавеля. А нас заперли в этой тесной клетке, и обрекли прозябать в ней до самой смерти!»
      Большая круглая лампа сияла на столе за ее спиной, словно скатившаяся с неба луна, и отраженные блики широко расходились по стеклу простым узором. Все было обманчивым, непрочным и зыбким, но странная игра теней каким-то необъяснимым образом смягчала мысли девушки, придавая им оттенок легкой печали и сентиментальности.
      «Кому достанет сил, тот вырвется, – думала Ольга, – но мне не достанет. Впрочем, что с того. Жизнь моя безвозвратно загублена».
      Она вздохнула почти с отрешенной умиротворенностью, и в тот же миг чье-то лицо, грубое и бледное, словно натертое мелом, притиснулось к окну со стороны улицы. Два темных, похожих на стекляшки, глаза вперились в глаза Ольги.
      Это было так неожиданно и так жутко, что девушка даже не смогла закричать, не нашла слов для крика, а только слабо ахнула, как упавшая на пол кукла.
      Но все продолжалось лишь краткий миг, как в  бредовом сне, и тут же неизвестный отпрянул от окна и растворился в вечерней темноте осени.
      «Да ведь мы на втором этаже, – вдруг вспомнила Ольга, – значит, мне просто померещилось».
      Но она не до конца верила еще этой своей мысли, и обернувшись от окна, с беспокойством оглядела комнату. Барон уже дремал в старом громоздком кресле, свесив голову на плечо, а горничная, брезгливо поджав губы, укутывала его полосатым пледом.
      – Пойдемте вниз, – сказала Ольга, стараясь придать голосу сдержанную сухость (именно так всегда разговаривала с прислугой Елизавета Андреевна), – папенька заснул, не будем его тревожить.
      И она первая пошла к выходу, но у самой двери не выдержала и взглянула в окно. Густые рыхлые тени бесшумно двигались в ноябрьской ночи, словно воспоминания о прошлой жизни; но свет горящей лампы блестел на мутном стекле, и за его бледным разводом уже ничего невозможно было разобрать.
         
     ІІІ
          
      Высокие старые клены подходили тут к самому дому и почти льнули к окнам, как собравшиеся на свет призраки. Учитель Николаев достал часы, но в темноте не сумел различить направление стрелок. Тогда он непроизвольно поглядел вверх и увидел тысячи ярких звезд, парящих в вечернем ноябрьском небе, словно снежинки.
      Учитель вздохнул, прищурился, и на миг ему показалось, что он остановился сейчас не на улице маленького заштатного городка, а совсем в другом мире, в другом времени и в другой реальности. И он представил себя на неизвестном фантастическом острове, отделенном от людей с их мелочными и суетными заботами; вообразил себя сильным и свободным, идущим под ночным необъятным небом, с которого одна за другой падают колючие звезды, точно осколки разбитой люстры.
      Но все это продолжалось лишь пару мгновений, а затем реальность вновь ворвалась в его сознание, как распахнувший окно порыв ветра.
      Учитель Николаев поднялся на крыльцо и дернул ручку звонка. Старые деревья стояли в темноте, как уснувшие сторожа, а сверху, – над ними, над домами и над городом, – плыли бесчисленные звезды, словно экзотические светящиеся рыбы.
      Он услышал равномерный приближающийся стук каблуков, а потом скрежет открывающегося замка. Молоденькая горничная с горящей свечой в руке стояла на пороге.
      – Что вам угодно? – спросила она спокойным мелодичным голосом.
      – Я хотел бы переговорить с господином Ардановым по неотложному делу, – сказал он, протягивая свою визитку.
      – Подождите, я доложу…
      Она провела его в полутемную гостиную и скрылась за скрипнувшей дверью. Учитель Николаев сел на стул и огляделся. Только две свечи в массивном подсвечнике горели в дальнем углу комнаты, и порожденные ими длинные тени скрещивались и расходились на стене, и вновь скрещивались, как нерасчехленные сабли.
      И в этой зыбкой игре полутонов все в гостиной казалось таинственно-торжественным, точно в готическом романе.
      «Может, я напрасно пришел и вообще ввязался в это дело. Еще не поздно встать и уйти. А Кате скажу, что ничего не вышло», – подумал Николаев, и тревожные предчувствия сжали его сердце, словно комок сырой глины.
      Но, думая так, он понимал, что это лишь праздные фантазии, и невозможно будет уже вот так просто уйти из этого дома.
      Тут дверь отворилась, и пламя свечей качнулось на ветру, вспыхнувшими крыльями мотыльков. Учитель Николаев поднялся и приветствовал вошедшего в комнату русоволосого господина в персидском халате.
      – Мне сообщили, что у вас срочное дело, проговорил Арданов сухо, словно предлагая оставить всякие церемонии.
      – Понимаете, Сергей Львович, я бы никогда не позволил… – смутился учитель, и собственное дело вдруг показалось ему почти надуманным. Но отступать было уже поздно.
      – Вы ведь не деньги пришли одалживать? – перебил Арданов с внезапной резкостью, словно проснувшийся дворовой пес. – У меня, знаете ли, принцип: вовсе не заниматься благотворительностью и не одалживать деньги малознакомым людям.
      – Да что вы, я и в мыслях не имел! – выпалил Николаев, и лицо его вспыхнуло, словно у первокурсника, вызванного в кабинет к декану.
      – Тогда, прошу извинить, – усмехнулся Арданов. – Это, знаете ли, наша российская особенность: составить безо всяких оснований твердое мнение, высказать его, а уж после разбираться, или даже не разбираться, а вовсе рукой махнуть, пусть, дескать, другие разбираются.
      Он опять усмехнулся, а Николаеву вдруг показалось, что хозяин просто хочет за всем этим многословием скрыть произошедшую оплошность; и точно стирает память о ней пустыми фразами, как неверный росчерк пера.
      – Простите, – перебил он Арданова, – вы, кажется, знакомы с господином Кирпатовым?
      – С кем? – переспросил Арданов с нарочитым фальшивым недоумением.
      – Ну как же, – уже безо всякого смущения заговорил Николаев, – с моим коллегой, учителем математики Михаилом Петровичем Кирпатовым. Не могли же вы его так вдруг запамятовать.
      – Конечно, я помню, – поморщился Сергей Львович, будто столоначальник, заметивший грамматическую ошибку в подготовленной бумаге, – только в толк не возьму, что вам за дело до моих знакомых?
      – Да в общем-то, вы правы, дела мне нет никакого, – почти бойко, как отличник-гимназист, и даже с какой-то недоброй веселостью отвечал Николаев, – но только вот Кирпатов два дня уже как исчез, пропал по неизвестной причине. И я, вот, по просьбе его близких, взял на себя труд вас побеспокоить.
      – То есть, что значит пропал? – удивился Арданов, но как-то почти формально, без особого интереса.
      – А то значит, – с прежней бойкостью продолжал Николаев, – что два дня назад под вечер Михаил Петрович отправился по какому-то своему делу и не вернулся. Исчез, как говорят, бесследно.
      – Ну, два дня, что за срок, – усмехнулся Арданов. – Так иногда закружит, поверьте моему опыту, что не через два дня, а через две недели только в себя придешь. Да вы, собственно, и сами, наверняка, знаете.
      – Нет, не знаю, – почти резко возразил Николаев. – И с Кирпатовым тут явно другой случай. Потому я к вам и обратился.
      – Что-то я не совсем вас понимаю, – пожал плечами Арданов, словно зритель, раздосадованный скучным спектаклем.
      И Николаев подумал, что хозяин сейчас поднимется и, сославшись на срочные дела, попросит его уйти. И чтобы избежать этого, он заговорил с какой-то судорожной быстротой, словно больной, предчувствующий приближение очередного припадка.
      – Тут, как раз, все ясно, т. е. ничего не ясно на самом деле, но это и облегчает ситуацию. А я, смею вас уверить, еще вчера не имел к этому делу никакого отношения. Но ко мне обратилась одна хорошая знакомая, родственница Кирпатова. И я не мог ей отказать. Собственно, на ее глазах все и произошло. Два дня назад она, эта барышня, встретилась с Кирпатовым по одному семейному делу. Вдруг в окно постучали. Кирпатов выглянул, точно ожидал этого стука. Мальчик, продавец газет, протянул ему какую-то записку. Кирпатов прочел ее и сказал, что должен немедленно отлучиться, но не больше чем на пятнадцать минут. Он вышел и даже портфель свой оставил (он всегда ходит с этим портфелем). Вышел на пятнадцать минут, и больше его никто не видел.
      – Странно, – проговорил Арданов, и Николаеву показалось, что он лишь пытается говорить серьезно, а сам едва сдерживает ухмылку, словно сфинкс. – Я сейчас припомнил, что действительно последние дни нигде не видел Кирпатова. А ведь господин учитель был не дурак выпить, и без общества обойтись никак не мог. Так что, если сопоставить с вашим рассказом… А, кстати, знакомая ваша не сказала, куда бы он мог отправиться? Были у нее соображения на этот счет? И записка. Что там могло быть?
      И последний вопрос был задан таким тоном, что Николаев понял, что хозяину действительно наскучила вся эта история, и в ближайшие несколько минут он постарается как-то вежливо отделаться от незваного гостя.
      «Значит, Катя ошиблась», – подумал Николаев, чувствуя серую пустоту в душе, как игрок, предугадывающий крупный проигрыш. Ему захотелось немедленно откланяться и скорей выйти из этого дома, но вместо этого он попытался придать лицу видимое спокойствие и сказал:
      – Насчет места, тут ничего неизвестно. Я как раз рассчитывал, что, может, и вы мне что-нибудь подскажите. А насчет записки, то здесь все совершенно ясно. Выходя из дома, Кирпатов у дверей ее обронил, а родственница подобрала ее и сохранила.
      –  Любопытно, – проговорил Арданов, но без особого интереса, словно пресыщенный театром актер, получивший новую пьесу. – И о чем там шла речь?
      – Да вот сами посмотрите, – сказал Николаев, доставая из кармана смятый клочок бумаги.
      Арданов взял записку и развернул ее. На небольшом желтоватом, как рублевая ассигнация, листке ровными печатными буквами было выведено только два слова: «Человек-волк».
    
     IV
         
      Они пересекли пустую площадь и свернули на бульвар. Прямые высокие тополя горделиво поднимались в черное ноябрьское небо, точно мачты фрегатов. Крупные звезды блестели над ними цветными пометками на потемневшей карте.
      – Вы помните, – сказал Арданов, обращаясь к Николаеву, но будто разговаривая сам с собой, – Одиссей, спустившись в подземное царство, принес жертву и приманил запахом крови души мертвых. Тересей должен был предсказать ему будущее. Но, собственно, это сейчас не важно. Понимаете, он мог уверенно чувствовать себя в Аиде лишь имея свежую кровь. Кровь давала ему власть над мертвыми. Раздавая ее он мог повелевать душами; мог спуститься под землю и вернуться назад. Но вот представьте себе, что расчет его оказался неверным. И он приготовил крови меньше, чем нужно. Что бы тогда произошло?
      – Ну, по всей видимости, Одиссей не смог бы вернуться, – предположил учитель, хотя знал, что Сергей Львович не ждет его ответа.
      – Вот именно, – кивнул Арданов, но так, словно слышал слова Николаева еще раньше, в какой-нибудь прошлой жизни. – Ему пришлось бы остаться в Аиде. Живому среди мертвых. Выход просто закрылся бы для него. Вот и все…
      Они шли по бульвару под звездами, и высокие тополя, прямые, точно драгуны, безразлично глядели на них, будто на муравьев.
      – Ведь вы это не просто так сейчас рассказывали об Одиссее? – спросил Николаев. – Ведь признайтесь, что вы со смыслом? Вы Кирпатова в виду имели?
      Арданов недовольно посмотрел на него. Бледное лицо учителя выделялось в темноте светлым пятном, и словно плыло по воздуху, как шаровая молния.
      Взгляд Арданова вдруг прояснился.
      – А ведь вы правы, – сказал он, точно выныривая из долгого тревожного сна. – У меня возникло одно соображение, когда вы мне записку показали. Это связано с местной легендой, которую мне рассказывал Кирпатов. Вообще, он был человеком пустым, пошлым и симпатии особой, честное слово, не вызывал. Это я вам сразу откровенно говорю, чтобы после лишних вопросов не возникало. Хотя, вы ведь его хорошо знали, и думаю, мнение о нем имели соответственное.
      – Пожалуй вы правы, – с неохотой согласился Николаев, и какая-то незаметная для Арданова тень скользнула по его лицу.
      – То есть вы понимаете, – продолжал Арданов, кажется довольный репликой учителя, – что я, хоть и встречался с Кирпатовым время от времени в общих компаниях, но знакомство наше оставалось чисто формальным, и как-то более тесно общаться с этим господином я вовсе не собирался…
      Уже были зажжены фонари, но их красноватый свет не рассеивал темноту, а лишь подсвечивал ее; и они шли по бульвару в этой подсвеченной темноте, а ветер незримой фантастической птицей путался в ветвях высоких тополей.
      – Но вот, недели три назад, это было в заведении мадам Жули, мы вдруг разговорились. Причем вышло это совершенно случайно. Я был несколько навеселе, а то, конечно, сразу бы отделался от этого господина. Но тут какая-то его реплика показалась мне остроумной, и я постепенно втянулся в разговор, сам того не желая. Ну, все, вы сами понимаете, было совершенно пустое. Ведь о чем можно говорить в подобных заведениях. Но потом, я даже не заметил этот переход, все стало, кажется, слишком серьезным. Так иногда внезапно начинается гроза. Может, мы слишком много выпили, и я пропустил какие-то фразы. Но это и не важно. Кирпатов вдруг стал рассказывать мне одну местную легенду, и она тут же отрезвила меня, как ведро холодной воды.
      – Что-то я не совсем понимаю, – вставил Николаев, но кажется не потому, что действительно не мог уловить смысл Ардановской истории, а просто, чтобы напомнить собеседнику о себе.
      – Не спешите, сейчас объясню, – сказал Арданов, хотя всего в этой истории вам, может, и знать не стоит. И кстати, не меня, а любого другого легенда Кирпатова, к тому же рассказанная при подобных обстоятельствах, вовсе бы не заинтересовала. Но со мной – дело иное. Легенда вдруг странным образом пересеклась с историей моего рода. И даже не просто с историей, а и с некоторыми совершенно недавними обстоятельствами.
      – Любопытно, – проговорил Николаев, и приподнял ворот шинели, чтобы защитить лицо от ночного ноябрьского ветра.
      – Видите ли, я вдруг услышал от Кирпатова притчу, которую раньше, несколько лет назад, рассказывал мой отец. Он был охотник до подобных вещей и, кстати, всю жизнь собирал разные материалы, касающиеся нашего рода. Просто помешан был на этом. И вот в руки к нему попала рукопись, составленная неким Ардановым в середине 60-х годов.
      – Одним из ваших родственников? – спросил учитель, поддевая тростью сухую листву, точно клок старых, сорванных со стены и брошенных на пол обой.
      – Трудно сказать. Раньше мы о нем ничего не знали, а рукопись велась так, будто автор ее просто скрывался за фамилией Арданов. Во всяком случае, все выглядело очень сомнительно и недостоверно…
      – Но ваш отец поверил в ее подлинность, – вставил Николаев, уже не спрашивая, а словно констатируя факт.
      – Точно так. Он прямо заболел этими записками, и рукопись, как мне теперь кажется, сыграла с ним злую шутку. Но это, собственно, уже другая история, и я не хотел бы ее сейчас касаться. Я ведь заговорил о записках, во-первых, потому что именно там отец прочитал легенду, после услышанную мной от Кирпатова; а во-вторых, некоторые сюжетные повороты рукописи просто вызвали во мне ассоциации с вашей историей.
      – То есть? О чем вы говорите? – опять удивился Николаев, и лицо его внезапно сделалось простоватым и почти рассерженным, как у студента из крестьян, севшего писать доклад и вдруг запамятовавшего простое орфографическое правило.
      – Автор записок тоже исчез при весьма странных обстоятельствах, – отвечал Арданов, но теперь осторожно, взвешивая каждое слово, точно провизор, готовящий новое лекарство. – Т. е. он замешался в одну весьма скверную историю и вынужден был застрелиться; и в тот же миг исчез. Так что враги его, войдя в запертую комнату обнаружили лишь дымящийся пистолет на полу…
      – Ну, это, конечно, фантазия. Что-то в духе Гофмана или Эдгара По, – усмехнулся Николаев, и вдруг неизвестно от чего почувствовал облегчение, так, словно в душе его наконец лопнул давно разбухший гнойный нарыв.
      – Может, и фантазия, – как-то очень легко согласился Арданов, – только отец мой считал все чистой правдой, и был уверен, что автор записок неким таинственным, а вернее, непонятным для нас и современной науки, способом переместился в другой мир, в иную, скрытую от повседневных глаз реальность.
      – Что ж, догадка смелая и вполне оригинальная, – проговорил Николаев и вдохнул полной грудью холодный ноябрьский воздух.
      – А кстати, ведь ваш отец, кажется…, – начал он, но вдруг запнулся, точно наскочившее на камень колесо.
      – Вы правы, – сказал Арданов совершенно спокойно, будто о постороннем, но при этом трость слегка задрожала в его руке. – Мой отец застрелился несколько лет назад…
      С минуту они шли молча, и крупные осенние звезды плыли над ними, как отраженные в воде блики факелов.
      – Плохо, когда человек слишком во что-то верит или зацикливается на чем-то одном, –  опять заговорил Арданов, но теперь, кажется, полностью овладев собой. – Это никогда ни к чему хорошему не приводит. И я вполне готов предположить, что приставив пистолет к виску отец надеялся повторить путь автора записок, открыть для себя дорогу в иные загадочные миры.
      – Но в итоге у него ничего не вышло, – вставил Николаев, и какое-то тайное торжество послышалось в его голосе.
      – Да, не вышло, – подтвердил Арданов. – Ведь я потому и считаю, что чрезмерное увлечение чем-либо только во вред. Лучше вообще оставаться в стороне и ничто не принимать близко к сердцу.
      – Так-то оно так, – развел руками учитель, – но вы вот вполне могли сегодня от меня отделаться, и правы были бы по вашей теории, а между тем, даже и помогать взялись.
      – Здесь как раз все просто, – отвечал Арданов с нарочитой сухостью, словно бухгалтер, – совсем недавно, полтора месяца назад я стал участником одной экстравагантной и даже зловещйе истории, заставившей меня заглянуть в прошлое, словно в старую записную книжку. И вот теперь ваш рассказ пробудил во мне некоторые догадки…
      – И вы захотели отыскать Кирпатова, чтобы их проверить, – договорил Николаев.
      – Совершенно верно, – кивнул Арданов, – вы, я вижу, быстро схватываете. Это отрадно. А кстати, в той записке – «Человек-волк» – вы знаете, о чем идет речь?
      – Понятия не имею…
      – А та родственница, ваша знакомая?
      – И она тоже, – несколько смущаясь, отвечал учитель. – Нам это ни о чем не говорило. Хотя, судя по всему, это был условный знак…
      – Возможно, – протянул Сергей Львович, и опять с минуту они шли молча, но уже не по бульвару, а по скучной темной улочке между невысокими, невзрачными домами.
      – Так значит, вы не видели человека-волка? – вдруг спросил Арданов, резко замедляя шаг, и дощатый тротуар скрипнул под его каблуками.
      – Конечно, нет…
      Узкий свет на миг блеснул из-под закрытых ставен, и тут же исчез.
      – А я видел, – сказал Арданов.
   
     V
    
      Чай в доме Фолтфейнов подавали в пять часов вечера. Но Ольга вдруг решительно заявила, что не сядет за стол, потому что непременно сегодня должна повидаться со своей подругой Шурочкой. Глаза ее при этом потемнели, как предгрозовое небо, и Елизавета Андреевна не стала ее удерживать.
      Баронесса давно заметила, что с  дочерью время от времени происходят весьма странные вещи. Вроде бы она была вполне заурядной, похожей на других барышней, – в меру непослушной, понятливой, глупой, хитрой, послушной, злой… Но иногда что-то вдруг накатывало на нее, словно неизвестно откуда взявшийся ураган, и изменяло, преображало, вырывало из обычного существования, как цветок из горшка. И темные неизведанные глубины открывались в Ольгиной душе, точно бездонные колодцы; и все вокруг чувствовали это и в непонятном смятении отходили от нее, отступали.
      А потом все это исчезало в один миг, испарялось; и мать вновь видела прежнюю Ольгу, – недалекую, заурядную, похожую на других. Жизнь возвращалась в привычную колею, и можно было забыть о беспокойстве, как о вчерашней сплетне.
      «Со временем вовсе пройдет», – говорили врачи, с которыми советовалась Елизавета Андреевна; да и сама она думала точно так же. Просто была уверена в этом. И, конечно, именно так должно было быть.
      Но вот что странно, с каждым годом подозрительные припадки, – так называла их баронесса, – не проходили, а напротив, повторялись все чаще и чаще, подчиненные неизвестному четкому ритму, повторялись с пугающей неизбежностью, точно прибой.
     
            – Что-то голова разболелась, – проговорила Елизавета Андреевна и почти с досадой поставила чашку на блюдце. Потом поднялась и ушла к себе.
      Горничная Таня убрала со стола, доела шоколадное пирожное и заодно допила прописанную баронессе настойку. И это снадобье доктора Воробьева показалось ей непривычно крепким и сладковато-горьким, как подпорченная наливка.
      «Господа, а такую дрянь пользуют», – удивилась Таня, и понимая, что хозяйке сегодня не до нее, пошла к себе.
      Комната ее была на втором этаже, возле кладовки. Таня поднялась по скрипящей лестнице, чувствуя легкое кружение в голове, как на реке во время качки.
      В комнате барона, как обычно, горел свет, и бледная полоса выступала из под двери в коридор, точно жало. Таня уже было прошла мимо, но вдруг остановилась. Полоска света на полу как-то странно колебалась, будто пламя свечи на ветру, а из комнаты доносились какие-то невнятные звуки, и можно было подумать, что барон не спит и разговаривает сам с собой.
      «Чего ему неймется?» – подумала Таня, и выражение настороженного любопытства появилось на ее бледном прыщавом лице.
      Сама не зная зачем, она опустилась на колени и заглянула в замочную скважену. Воздух в комнате барона чуть вибрировал, словно под ярким солнцем, и блестел, как начищенное серебро. Хозяин, которого все считали парализованным, не сидел в своем кресле, а нервно ходил из угла в угол, безжалостно попирая подошвами туфель дорогой самаркандский ковер. А у зарешеченного окна на фоне ночного неба стоял, скрестив руки на груди, другой, неизвестно откуда взявшийся человек.
      Барон вдруг остановился у книжной полки и дотронулся рукой до старой толстой книги в потертом кожаном переплете. С минуту он стоял неподвижно, держась за книгу, словно за амулет, а потом отдернул руку, как от огня, и резко обернулся. Другой шагнул от окна к нему на встречу, и весь засверкал, заискрился, как засыпанная блестками рождественская елка.
      Таня тихо вскрикнула и, зажав рот ладонью, отшатнулась от двери. Но в комнате ее, кажется, никто не услышал. И через пару мгновений она вновь прильнула к замочной скважине.
      Барон что-то быстро говорил своему гостю, легко выплевывая слова на незнакомом языке; но верно волновался, и потому смешно размахивал руками, словно капельмейстер военного оркестра. А гость больше слушал и лишь иногда отвечал короткими спокойными фразами. Но с каждой такой фразой он делал новый шажок и еще на полметра приближался к хозяину, как захватчик. И Таня, теперь лучше приглядевшаяся к нему, поняла, что он не просто сверкает, точно люстра, а еще и переливается, словно шелк, и порой, когда двигается или говорит – вдруг становится смутно прозрачным, как вуаль.
      Причем движения его завораживали, навевая странную вялость, но барон, кажется, не поддавался их воздействию; и внезапно, продолжая говорить, тоже шагнул к нему на встречу. Голос его сделался хрипловатым, как звук заезженной граммофонной пластинки.
      Гость попятился. Светлые тени тревожно заметались, сталкиваясь в пространстве комнаты бесшумными молниями.
      Барон выхватил пистолет и взмахнул им, точно укротитель хлыстом. Прозрачный человек отступал от него, как застигнутое врасплох привидение. Барон все говорил, но вдруг запнулся и захрипел, будто подавившись незнакомой пищей. Пистолет полетел на пол, словно поломанный ключ.
      И Таня вновь тихо вскрикнула и подумала, что прозрачный теперь кинется  на хозяина, как паук. Но тот продолжал отступать, а, оказавшись у окна, начал бледнеть и сжиматься, как увядший лист. Контуры его расплылись, черты сделались едва видными, и через две минуты он рассеялся, словно папиросный дым.
      – Господи Иисусе, – прошептала Таня онемевшими губами, и не вставая, на четвереньках поползла в свою комнату.
 


Наступна >
>>> Головна | >>> Про проект | >>> ТЕМА ДНЯ | Повідомлення | >>> БІБЛІОТЕКИ УКРАЇНИ: | >>> УКРАЇНІСТИКА за КОРДОНОМ | >>> УКРАЇНОМОВНІ ТВОРИ: | >>> КОРИСНІ РЕСУРСИ | >>> СУЧАСНА БІБЛІОТЕКА | >>> З ТВОРЧОГО ДОРОБКУ: | >>> ЧИТАЛЬНИЙ ЗАЛ | >>> ИГРОМАНИ. Дискусійний клуб | ФАЙЛИ | Контакт |
Підпишіться на новини!

Новый сервис

   http://mysciencehighlights.org/ Мои научные новости -- уникальная возможность получать абстракты из полторы сотни англоязычных журналов по всем академ темам на имейл или посредством новостной ленты! Вам всего лишь необходимо зарегистрироваться,  указать тему,  ключевые слова,  и сведения о новых публикациях с высокой степенью ревалентности вам обеспечены! Информация о  ресурсе тут

ЗНАЙОМТЕСЬ:
Новини книгоринку
Інтернет-ресурси
Зараз на сайті:
Гостей - 174
 
 
©Copyright 2005-2007 Бібліотечний інформаційно-освітній портал
Використання інформації з рекламних та інших матеріалів цього сайту для передруку, внесення в бази даних для подальшого комерційного використання, розміщення матеріалів в ЗМІ та мережі інтернет можливе лише за умови розміщення прямого посилання на сайт http://www.librportal.org.ua

:: up::
bigmir)net TOP 100